Неточные совпадения
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же! Я мечтал с ними, нашептывал
надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя, чтоб ты на смех не поднял. Там все это и
умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у меня; не терял я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
— Она
умирает. Доктора сказали, что нет
надежды. Я весь в вашей власти, но позвольте мне быть тут… впрочем, я в вашей воле, я…
— Не знаю, — отвечал Бурмин, — не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало полагал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною,
умер в походе, так что я не имею и
надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко и которая теперь так жестоко отомщена.
— И был момент, когда во мне что-то
умерло, погибло. Какие-то
надежды. Я — не знаю. Потом — презрение к себе. Не жалость. Нет, презрение. От этого я плакала, помнишь?
И, прежний сняв венок, — они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него,
Но иглы тайные сурово
Язвили славное чело.
Отравлены его последние мгновенья
Коварным шепотом насмешливых невежд,
И
умер он — с напрасной жаждой мщенья,
С досадой тайною обманутых
надежд.
Замолкли звуки чудных песен,
Не раздаваться им опять:
Приют певца угрюм и тесен,
И на устах его печать.
Может быть, он
умер и в прошлом году, а они сказали, что теперь, в
надежде, не уйдем ли.
Ужели даром бился он в этой битве и устоял на ногах, не добыв погибшего счастья. Была одна только неодолимая гора: Вера любила другого, надеялась быть счастлива с этим другим — вот где настоящий обрыв! Теперь
надежда ее
умерла,
умирает, по словам ее («а она никогда не лжет и знает себя», — подумал он), — следовательно, ничего нет больше, никаких гор! А они не понимают, выдумывают препятствия!
— Для страсти не нужно годов, кузина: она может зародиться в одно мгновение. Но я и не уверяю вас в страсти, — уныло прибавил он, — а что я взволнован теперь — так я не лгу. Не говорю опять, что я
умру с отчаяния, что это вопрос моей жизни — нет; вы мне ничего не дали, и нечего вам отнять у меня, кроме
надежд, которые я сам возбудил в себе… Это ощущение: оно, конечно, скоро пройдет, я знаю. Впечатление, за недостатком пищи, не упрочилось — и слава Богу!
— Может быть, но дело в том, что я не верю тебе: или если и поверю, так на один день, а там опять родятся
надежды. Страсть
умрет, когда самый предмет ее
умрет, то есть перестанет раздражать…
— Ты видишь действие доверия, — продолжал он, — я покоен, во мне все молчит,
надежды все, как мухи,
умирают…
— Брат! — заговорила она через минуту нежно, кладя ему руку на плечо, — если когда-нибудь вы горели, как на угольях,
умирали сто раз в одну минуту от страха, от нетерпения… когда счастье просится в руки и ускользает… и ваша душа просится вслед за ним… Припомните такую минуту… когда у вас оставалась одна последняя
надежда… искра… Вот это — моя минута! Она пройдет — и все пройдет с ней…
— Я тебе сказал, что во мне не может
умереть надежда, пока я не знаю, что ты не свободна, любишь кого-нибудь…
Как хорошо вовремя
умереть,
Надежда Васильевна, и как тяжело сознавать, что еще молод, силен и не можешь рассчитывать на этот спасительный исход.
У нас, как известно, каторжные работы сопряжены с поселением в Сибири навсегда; приговоренный к каторге удаляется из нормальной человеческой среды без
надежды когда-либо вернуться в нее и таким образом как бы
умирает для того общества, в котором он родился и вырос.
А тут, всю эту последнюю
надежду, с которою
умирать в десять раз легче, отнимают наверно; тут приговор, и в том, что наверно не избегнешь, вся ужасная-то мука и сидит, и сильнее этой муки нет на свете.
Соседки расходились, и в сердце пьяницы поселялась робкая
надежда. Давно, признаться, она уж начала мечтать о Михаиле Золотухине — вот бы настоящий для Клавденьки муж! — да посмотрит, посмотрит на дочку, вспомнит о покойном муже, да и задумается. Что, ежели в самом деле отец свой страшный недуг дочери передал? что, если она
умрет? Куда она тогда с своей пьяной головой денется? неужто хоть одну минуту такое несчастье переживет?!
На другой же день пришлось отправить в богоугодное заведение — в сумасшедший дом — несчастную Пашку, которая окончательно впала в слабоумие. Доктора сказали, что никакой нет
надежды на то, чтобы она когда-нибудь поправилась. И в самом деле, она, как ее положили в больнице на полу, на соломенный матрац, так и не вставала с него до самой смерти, все более и более погружаясь в черную, бездонную пропасть тихого слабоумия, но
умерла она только через полгода от пролежней и заражения крови.
Человек перестал понимать, почему он так обижен природой, почему он страдает и
умирает, почему рушатся его
надежды, и озлобляется, мечется, отрекается от благородства своего происхождения.
Тогда нужно жить, а не
умирать, тогда
надежда связана с воскресением, а не смертью.
— Как зачем? — смешалась она. — У нас теперь на вас только одна и
надежда, ведь мы почти с голода
умираем; жить нечем.
— А не хочется мне, бабушка,
умирать еще, — сверкнула больная воспаленными глазами, — уж кажется, куда жизнь не красна, а впереди еще хуже страшная, неизвестная каторга, а все жить хочется,
надежда все еще в сердце ютится и мысль, мысль, сама знаю нелепая: авось лучше будет, из головы не выходит…
После долгих откладываний Николай Леопольдович наконец отправился на место ссылки. Семейство его осталось в Петербурге. Стефания Павловна продолжала хлопотать о помиловании мужа.
Надежду на это помилование таил и сам Гиршфельд до самой смерти. Он
умер, прожив в Архангельске около трех лет.
— Ужасная новость, ваше высочество, — отвечал Милорадович со слезами на глазах. — Император
умирает! Осталась только слабая
надежда.
Теперь я смотрел на женщину и видел, что это — человек, перешибленный пополам.
Надежда закралась в нее, потом тотчас
умирала. Она еще раз всплакнула и ушла темной тенью. С тех пор меч повис над женщиной. Каждую субботу беззвучно появлялась в амбулатории у меня. Она очень осунулась, резче выступили скулы, глаза запали и окружились тенями. Сосредоточенная дума оттянула углы ее губ книзу. Она привычным жестом разматывала платок, затем мы уходили втроем в палату. Осматривали ее.
Для любви, для нее одной, стоит рождаться на свет, и прискорбно
умирать потому только, что приходится расстаться с нею и нет больше
надежды испытать ее снова».
Прошел еще год.
Надежда Федоровна хлопотала об открытии"Общества для вспоможения чающим движения воды". Старания ее увенчались успехом, но — увы! она изнемогла под бременем ходатайств и суеты. Пришла старость, нужен был покой, а она не хотела и слышать о нем. В самом разгаре деятельности, когда в голове ее созревали все новые и новые планы (Семигоров потихоньку называл их"подвохами"), она
умерла, завещавши на смертном одре племяннице свое"дело".
«Батюшка!.. Царь!.. Спаси!.. Заступись! Ты один наша
надежда! Отец наш!» — вопил народ, кидаясь к царскому стремени и обнимая ноги государя. «Мы знали, что Ты с нами! Ты наш! Ты не оставишь… Мы все с Тобою! Все за Тебя! Не выдадим!
Умрем — не выдадим!..»
Слушая этот горький рассказ, я сначала решительно как будто не понимал слов рассказчика, — так далека от меня была мысль, что Пушкин должен
умереть во цвете лет, среди живых на него
надежд. Это был для меня громовой удар из безоблачного неба — ошеломило меня, а вся скорбь не вдруг сказалась на сердце. — Весть эта электрической искрой сообщилась в тюрьме — во всех кружках только и речи было, что о смерти Пушкина — об общей нашей потере, но в итоге выходило одно: что его не стало и что не воротить его!
Но поздно:
умер я для счастья,
Надежды призрак улетел...
— Так вот, я получил известие, что в Тамбове
умерла одна из этих тетушек, графиня
Надежда Ивановна Загряжская,
умерла бездетной, и единственный ее наследник являюсь я, твой покорнейший слуга.
Эти слова он повторил много раз. Причастившись святых тайн вторично, Петр стал спокойнее, и после, когда Феофилакт прочитал отходную, государь
умер с великою болью и с великими верою, терпением, благочестием и
надеждою на Бога.
Хворал он долго, и всё время за ним ухаживала Марья Ревякина, посменно с Лукерьей, вдовой, дочерью Кулугурова. Муж её, бондарь,
умер, опившись на свадьбе у Толоконниковых, а ей село бельмо на глаз, и, потеряв
надежду выйти замуж вторично, она ходила по домам, присматривая за больными и детьми, помогая по хозяйству, — в городе её звали Луша-домовница. Была она женщина толстая, добрая, черноволосая и очень любила выпить, а выпив — весело смеялась и рассказывала всегда об одном: о людской скупости.
«Не воротится», — повторял он. Ему казалось, что до этого часа в нём жива была
надежда встретить женщину, и теперь — сейчас вот —
умерла она, и сердцу больно.
Только что начал было
надежды подавать — взял да и
умер.
Баловство князя нравилось княжне — именно только как ребенку. В
надежде дальнейшего баловства она согласилась быть его женой. Баловник
умер, и ребенок стал думать о том, будет ли у него другой баловник.
А так как и он, поначалу, оказывал некоторые топтательные поползновения и однажды даже, рассердившись на губернское правление, приказал всем членам его
умереть, то не без основания догадывались, что перемена, в нем совершившаяся, произошла единственно благодаря благодетельному влиянию
Надежды Петровны.
После… в одно роковое утро нашли Фюренгофа в тюрьме, задушенного собственными цепями, чему Елисавета Трейман за перегородкою много хохотала; потом и несчастная Елисавета
умерла в сумасшедшем доме, проклиная своего обольстителя и изъявляя
надежду соединиться с ним в аду; имение, у вас похищенное, утверждено за вами силою законов.
Иные со страхом смотрят на повозку, где, кажется,
умирает их последняя
надежда; другие, подняв к небу взоры, молятся.
«Человек, у которого я отнял лучшую
надежду… которому разбил сердце… спас мне жизнь, — думал Гладких. — А если Мария и ее сын
умерли? Я выдам Таню за него. Но нет, они живы, живы… я их найду!» — продолжал он рассуждать мысленно.
Наташа не возразила ни слова. Мысль, что тайна ее сердца известна отцу ее, сильно подействовала на ее воображение. Одна
надежда ей оставалась:
умереть прежде совершения ненавистного брака. Эта мысль ее утешила. Слабой и печальной душой покорилась она своему жребию.
— Да, правда, он
умер, — ответила
Надежда Федоровна.
Он лег на диван и опять вспомнил, что муж
Надежды Федоровны, быть может,
умер по его вине.
Ему казалось, что он виноват перед
Надеждой Федоровной и перед ее мужем и что муж
умер по его вине.
— Сегодня погода не такая жаркая, как вчера, не правда ли? — сказала
Надежда Федоровна, пожимаясь от грубых прикосновений голой кухарки. — Вчера я едва не
умерла от духоты!
Кроме матери, у него не было никого родных и близких; но как могла помочь ему мать? И где она? Он хотел бежать к
Надежде Федоровне, чтобы пасть к ее ногам, целовать ее руки и ноги, умолять о прощении, но она была его жертвой, и он боялся ее, точно она
умерла.
— Еще одна подробность, — сказал Лаевский, встряхивая головой. — Только это между нами. Я пока скрываю от
Надежды Федоровны, не проболтайся при ней… Третьего дня я получил письмо, что ее муж
умер от размягчения мозга.
— Ты права! — говорил он, — чего мне желать теперь? — пускай придут убийцы… я был счастлив!.. чего же более для меня? — я видал смерть близко на ратном поле, и не боялся… и теперь не испугаюсь: я мужчина, я тверд душой и телом, и до конца не потеряю
надежды спастись вместе с тобою… но если надобно
умереть, я
умру, не вздрогнув, не простонав… клянусь, никто под небесами не скажет, что твой друг склонил колена перед низкими палачами!..
— Я ошибался, признаюсь в том откровенно — я ошибался… ах! это была минута, но райская минута, это был сон — но сон божественный; теперь, теперь всё прошло… уничтожаю навеки все ложные
надежды, уничтожаю одним дуновением все картины воображения моего; — прочь от меня вера в любовь и счастье; Ольга, прощай. Ты меня обманывала — обман всегда обман; не всё ли равно, глаза или язык? чего желала ты? не знаю… может быть… о, возьми мое презрение себе в наследство… я
умер для тебя.
Он
умер, когда исчезла последняя
надежда его, когда в одно мгновение разрешилось перед ним самим и вошло в ясное сознание все, чем обманывал он себя и поддерживал всю свою жизнь.
— Кончается… — повторил он тонким голоском и опять всхлипнул. —
Умирает, потому что пожертвовал собой… Какая потеря для науки! — сказал он с горечью. — Это, если всех нас сравнить с ним, был великий, необыкновенный человек! Какие дарования! Какие
надежды он подавал нам всем! — продолжал Коростелев, ломая руки. — Господи боже мой, это был бы такой ученый, какого теперь с огнем не найдешь. Оська Дымов, Оська Дымов, что ты наделал! Ай-ай, боже мой!